Проза litdet.ru http://litdet.ru/proza/t2.rub.pritcha http://litdet.ru/proza/117 drdown Звали его Тикка. Ну, того самого портного, ты его знаешь, маленького веселого паренька, который умел пришивать пуговицы так, что они не отрывались даже тогда, когда честный крестьянин, бывало, наестся досыта. Все любили этого портного - прилежного, аккуратного и непьющего. Лучшего портного и не пожелаешь! Правда, был у него, бедняги, один грех, да только не по его вине.
Меньше Тикки ростом во всем селении никого не было. Человек добродушный, он смеялся вместе со всеми, когда высмеивали его маленький рост. Но про него не скажешь, что он из тех, кто мог стерпеть все, что угодно. Однажды Харьюс Мортен, огромный, грубый детина, обвинил Тикку в том, что он-де украл два локтя домотканого сукна, которое предназначалось на куртку Мортену. Тикка тут же выгнал Мортена из горницы, швырнув в него поленом, да так проворно, что не успел Мортен опомниться, как уже барахтался на четвереньках в снежном сугробе.
И еще один человек терпеть не мог Тикку. То был Никку, сельский музыкант. Тикка умудрялся так же бойко играть на гармонике, как Никку на своей скрипке.
Когда сельские мальчишки играли в волчок на проселочной дороге воскресным полднем, а девушки веселились на лужайке близ лачуги Тикки, Тикка садился на сосновый пень у озера и играл так, что даже кусты можжевельника пели. Девчонки начинали плясать, волчок вертеться, а рыжий петух с торпа Вииттала так хлопал крыльями, словно собирался взлететь. Никку сидел багровый от зависти и ждал, что его попросят сыграть какой-нибудь танец. Но никто его не просил, всем куда больше по душе была гармоника Тикки.
Однажды летним вечером Тикка вот так же играл девушкам из селения и вдруг подумал: ведь ему уже тридцать лет, скопил немало денег он своей проворной иглой. Почему бы в таком случае не жениться? Девушки, правда, подшучивали над маленьким портным, но все-таки любили его. Стало быть, дело только за тем, чтобы выбрать хорошую невесту. Раздумывал Тикка недолго. На примете у него были две девицы: самая маленькая и самая высокая во всем селении. Одна из них и должна была стать его женой. Крошечная, милая, кареглазая Майу, дочь Виитталы, самая маленькая в селении, была ничуть не выше Тикки, и с тех самых пор, как ей исполнилось семь лет, их связывала крепкая дружба. А самой высокой светловолосой Нилле из усадьбы Антилла стоило лишь выпрямиться, и Тикка уже с трудом доставал до тесемок ее фартука; но их тоже связывала крепкая дружба.
Парни маленького роста любят высоких девушек. Вот Тикка и решил посвататься к Нилле: девушке статной, да к тому же и богатой. Нарядился он в праздничную одежду, вставил цветок подсолнечника в петлицу и отправился в усадьбу Анттила. Нилла посмотрела на него с высоты своего роста так, как колокольня смотрит на стог сена, похлопала по плечу и спросила, что он собирается сделать, чтобы заслужить ее благоволение.
- Все, - ответил Тикка.
- Ну ладно, - сказала Нилла, - когда я поеду в церковь, мне понадобится мягкая меховая полость. Поймай четырнадцать лисиц, сшей мне полость из лисьих шкур, и я подумаю.
Тикка был искусный охотник. Вскоре он поймал четырнадцать лисиц, сшил из их шкур меховую полость и отнес ее Нилле.
- Хорошо, - сказала она, - но мне понадобится еще свадебное покрывало, да к тому же красивое-прекрасивое! Поймай триста дятлов, поскольку тебя зовут Тикка, а Тикка означает дятел, - сшей из их хвостовых перышек покрывало, и я подумаю.
Сказано - сделано. Поймал Тикка триста дятлов, сшил из их хвостиков мягкое как шелк свадебное покрывало и отнес Нилле.
- А покрывало и в самом деле недурное, - сказала Нилла, - но пойми, чтобы пойти к венцу, мне нужен красивый убор. Поищи в реках жемчужниц да собери мне такое жемчужное ожерелье, которое бы два раза обвило мою шею, и я подумаю.
Тикка посмотрел на Ниллу снизу вверх так, как стог сена смотрит на колокольню, и призадумался: этот наказ был потруднее двух прежних, но тем не менее Тикка отправился в путь. На целых два прекрасных лета пропал из селения маленький портняжка. Словно угорь зарывался он в речную тину, словно золотоискатель промывал песчаное дно озер и наконец собрал жемчужное ожерелье, которое два раза могло бы обвить шею девушки. Взял он ожерелье и отправился к Нилле.
- Ну, теперь подумаешь о моем предложении? - спросил он.
Нилла взвесила на руке жемчужное ожерелье, примерила его, обвив вокруг шеи, и наконец ответила:
- Спрошу-ка я теперь отца.
И стали отец с дочерью советоваться, как бы им избавиться от неотесанного портного.
- Тикка, - сказал наконец хозяин усадьбы Анттила. - Ты парень хоть куда: упорный и на великие подвиги горазд. Так вот, видишь ли, есть у меня сестра и выдана она замуж в Швецию; вот и хотелось бы мне узнать, как она там поживает. Но уж слишком далеко отсюда, да и трудно переплыть море. Раз уж ты такой расторопный да умелый портной, пришей-ка ты Финляндию к Швеции наискосок через Ботнический залив, да так, чтобы мне, не переплывая море, поговорить с сестрой. А когда дело будет сделано, а отдам тебе Ниллу в жены.
Тикка призадумался. Стог сена еще раз взглянул на колокольню, а стог сена был вовсе не глуп. Тикка прекрасно понял хитрость хозяина усадьбы, еще раз подумал, стиснув зубы, а потом ответил, что, дескать, попытается.
Чтобы узнать, как поступить, Тикке много времени не потребовалось. Он пошел к старушкам из селения и наказал им сплести длинные канаты. Всю зиму старушки только и делали, что плели эти канаты. И наплели их столько, да таких крепких и длинных, что ни одна лодка не могла бы выдержать подобного груза. Пришлось Тикке нанять галеас. И вот однажды прекрасным летним утром он обвязал одним концом длинного каната сосну на финском берегу с тем, чтоб перекинуть другой его конец к сосне на шведском берегу. Кроме того, чтобы извлечь какую ни на есть выгоду от тяжких своих трудов, он раздобыл пять тысяч крючков, на которые ловят лососей, и нацепил на них наживку из салаки. Канат обещал принести богатый улов.
Ну так вот, поплыл Тикка на галеасе и кинул в воду свой канат. С погодой ему повезло. Случилось так, что всю неделю море было такое спокойное, словно простокваша в миске. Попытка Тикки удалась так великолепно, что уже через несколько дней он крепко обвязал другим концом своего длинного каната сосну на шведском берегу. На обратном пути Тикка осмотрел крючки и снял с них столько лососей, трески и камбалы, что устроил в ближайшем селении большую рыбную распродажу и с лихвой окупил свой длинный канат. После этого пошел Тикка в усадьбу Анттила и сказал хозяину:
- Здравствуй, тесть. Я пришил Финляндию к Швеции. Отдай мне Ниллу в жены.
Хозяин немало удивился. Но был он хитер да пронырлив и быстро нашелся, что ответить.
- Славно, хорошо, что ты пришил нас к Швеции, но одного еще только недостает. Не могу ведь я спросить твой длинный канат, как поживает моя сестрица.
- Как ее зовут и где она живет? - спросил Тикка.
- Моя сестра, мадам Андерссон, живет в городе Эрегрунд прямо против нас, на другом берегу моря. Ты ведь можешь забросить ей крючок. Может, она схватится зубами за твой длинный канат.
- А если я соединю нас со Швецией так, что ты, дорогой батюшка, сможешь задать вопрос, как поживает твоя сестрица, получу я Ниллу в жены?
- Ну, это уж точно, заметано, свадьба будет в день Святого Михаила, - с довольной ухмылкой сказал старик, уверенный, что снова надул портного.
Тикка дал понять: ему-де нужны свидетели этого обещания.
- Двадцать, коли хочешь. В доме полно народу, который вернулся из церкви.
И хозяин усадьбы Анттила, смеясь, рассказал всем прихожанам о своем обещании.
Харьюс Мортен, который тоже положил глаз на Ниллу и случайно оказался среди прихожан, сказал Никку, музыканту:
- Давай подкараулим, когда в день Святого Михаила он придет свататься к Нилле. Тогда я уведу ее прямо у него из-под носа, а ты исполнишь свадебный марш,, чтобы выгнать Тикку.
Никку, ясное дело, согласился сыграть такую веселую шутку, и оба недруга Тикки уговорились встретиться в назначенный день.
Тикка ходил мрачный как туча и все ломал голову, что ему делать. Не может же он выудить своим длинным канатом какую-то там мадам в Эрегрунде. А переплыть море, крепко-накрепко связать ее канатом и притащить сюда он тоже не может. Но Тикка слышал об удивительном новом устройстве, которое называется телеграф. С его помощью люди могут разговаривать между собой издалека посредством проволоки. Проложи он такую проволоку через море в Швецию - и он одержит верх над хозяином усадьбы Анттила. Ничто не должно остановить храброго портного, который уже пришил друг к другу две страны с помощью пенькового каната.
"Еще один стежок, и дело сделано", - подумал озадаченный Тикка.
И решил он отправиться по белу свету и узнать, что же ему делать. "Ясное дело, я не могу задать вопрос и получить ответ с помощью длинного каната, - думал он. - Верно, то, что люди называют телеграфом, должно быть какой-нибудь трубкой".
И стал спрашивать Тикка всех портных, какие только встречались ему на долгом его пути, что ж это такое телеграф. Никто толком ему ничего сказать не мог, и только в Нюстаде один из портных посоветовал:
- Сходи-ка в гавань. Там пришвартован небольшой пароход, который завтра выйдет в море с телеграфом на борту.
Тикка пошел в гавань, нашел небольшой пароход и увидел там большие бухты медной проволоки, которую готовились опустить в море.
- Можно мне поплыть с вами? - спросил Тикка капитана. - Я портной и уже однажды пришил Финляндию к Швециии.
- Раз ты такой славный малый, плыви с нами. Ты должен свершить еще один подвиг, - ответил капитан, который как раз случайно был в тот день в веселом расположении духа. На пароходе Тикка вместе с матросами разматывал проволоку. Пароход продвигался вперед, а телеграфный кабель тем временем постепенно сбегал с бухт в море. Пароход держал курс на запад, море порой менялось - то полный штиль, то сильное волнение. Если пароход шел медленно, кабель ложился легко, но когда налетал шторм, пароход набирал скорость, да такую, что, казалось, кабель вот-вот лопнет. Тикка неустанно следил за ним да трудился над еще одним своим великим портновским стежком. На третий день кабель был проложен и Швеция так крепко сшита с Финляндией, что шов этот еще и по сей день держится.
- Это счастье, что с нами был портной, - сказал капитан. - Отважный Тикка, ты заслужил награду. Чего ты желаешь?
- Я желаю, - ответил Тикка, - первым телеграфировать из Нюстада в Эрегрунд.
- Будь по-твоему, - таков был ответ. - В столь скромном желании отказать нельзя.
Пароход вернулся в Нюстад, и Тикка телеграфировал: "Крестьянин из усадьбы Анттила спрашивает, как поживает его сестра, мадам Андерссон, в Эрегрунде".
Через час пришел ответ: "Мадам Андерссон шлет привет и благодарит. Ей в горло попала лососья косточка, и мадам как раз возвращается от доктора, но теперь она поживает хорошо и пригласила мадам Рёрстранд на чашечку кофе".
- Выдай мне свидетельство, что я в самом деле получил эту телеграмму и что я пришил телеграфным кабелем Финляндию к Швеции, - попросил Тикка капитана.
Получил Тикка свидетельство и отправился назад в свое селение. Когда он проходил мимо торпа Вииттала, Майу мыла в ручье бидоны из-под молока. Работящая и веселая, такая нежная в своем бедном платьице, стояла она у ручья и так по-доброму, так тепло смотрела на Тикку, который, весь в поту и пыли, шагал по дороге!
- О, до чего ж у тебя усталый вид, - сказала она. - Не хочешь ли немного сыворотки - освежиться?
Тикка не возражал, и Майу побежала за кружкой своей прекрасной свежей сыворотки. У них на торпе была корова.
- Откуда идешь? - спросила Майу.
- Из Нюстада, я пришил Финляндию к Швеции, а теперь иду требовать, чтобы в воскресенье в церкви огласили мою помолвку с Ниллой из усадьбы Анттила.
- Знаю, - вздохнула Майу. - Счастья тебе, дорогой Тикка! У тебя - богатая невеста.
- Майу, - спросил Тикка, - посватайся кто-нибудь к тебе, потребовала бы ты в подарок от жениха полость из лисьих шкур, покрывало из птичьих хвостиков и ожерелье из настоящего жемчуга?
- А на что мне такие побрякушки? - удивленно спросила Майу.
- Ну а посватайся, Майу, кто-нибудь к тебе, послала бы ты его как последнего дурака бродить по свету и заставила бы его пришить два государства друг к другу?
Майу засмеялась.
- Матушка послала бы его вычистить собственные сапоги и причесать чуб.
- До свидания, Майу.
- До свидания, Тикка. Счастья тебе!
Всю ночь в одинокой лачуге Тикка не смыкал глаз - все о сватовстве думал. Наутро, а был как раз день Святого Михаила, оделся Тикка понарядней, положил в карман свидетельство капитана и пошел в усадьбу Анттила. Никку и Харьюс Мортен были уже там, скрипка - настроена на свадебный марш, а все - в ожидании: какое будет необыкновенное веселье, когда Тикке откажут и под звуки музыки с позором выставят за дверь. Одна Нилла не радовалась. Отец хотел выдать ее замуж за Харьюса Мортена, которого она терпеть не могла. И она уже подумывала: может, она станет счастливей, если выйдет замуж за скромного портного.
Тут появился Тикка и храбро прошел в горницу.
- Доброе утро, батюшка. Я здесь, собственно, по праву и требую, чтобы ты выполнил свое обещание. Вот прихожане - свидетели того, что Нилла должна стать моей женой.
- Так-так, - произнес, скорчив, как обычно, свою хитрую рожу, старик. Никку же меж тем снова начал настраивать скрипку. - Стало быть, сестрица моя в Эрегрунде попалась-таки на крючок. Славно будет узнать, как поживает эта скромница.
Тикка вытащил телеграмму из кармана и прочитал: "Мадам Андерссон шлет привет и благодарит. Она подавилась лососьей косточкой и как раз возвращается от доктора, но теперь она поживает хорошо и пригласила мадам Рёрстранд на чашечку кофе".
- Это еще что такое! - воскликнул, побагровев от злости, старик.
Меж тем Никку так сильно провел смычком по струнам своей скрипки, что одна из них лопнула. - И не стыдно тебе насмехаться надо мной!
- Вот мое свидетельство, - сказал Тикка и протянул старику бумагу.
Все столпились вокруг хозяина усадьбы Анттила, чтобы разглядеть диковинный документ. Харьюсу Мортену, который не умел читать, пришлось расспрашивать других, что там написано. А там было написано, что портной Тикка пришил друг к другу обе страны с помощью телеграфного кабеля, проложенного через море. Там было написано, что он собственной персоной запрашивал по телеграфу, как поживает мадам Андерссон, и затем получил нижеследующий ответ. Так что Тикка вовсе не хитрил; изворотливый старик был пойман в собственные сети, и ему пришлось признать, что у Тикки законные права на Ниллу. Никку спрятал скрипку с лопнувшей струной под мышку и незаметно скрылся. Но Харьюс Мортен надменно заявил, что не намерен уступать дорогу такому вот ничтожеству. Нилла тоже должна сказать свое веское слово.
Нилла и в самом деле хотела сказать свое слово, но только в пользу портного. Колокольня нежнейшим взглядом смотрела теперь сверху вниз на стог сена и уже протягивала, словно два флагштока, свои длинные руки, чтобы обнять Тикку. Но он, отступив назад, сказал:
- Спасибо вам, батюшка, за то, что вы хотите отдать мне Ниллу в жены. Но дела нынче обстоят так, что я этого больше не желаю. Слишком долго бегал я, как последний дурак, ради нее и ради вас по свету. Она слишком высока для такого малорослого парня, как я. Отдай ее в жены тому, кто больше ей под стать. Прощай, батюшка, прощай, Нилла. Останемся до конца добрыми друзьями.
Неожиданно стог сена исчез - будто ветром сдуло, и колокольня осталась одна в своем гордом величии. Прихожане шептались, поглядывая на старика, и скалили зубы. Старик так и затрясся от злости и с досады швырнул трубку. Ударилась о плиту его лучшая трубка да и разбилась. Беда ведь редко приходит одна.
Однако все в селении знали, что Тикка посватался к Нилле, но не все знали, что он отказался от своей невесты. Велико же было удивление, когда в воскресенье после дня Святого Михаила в церкви была объявлена помолвка портного, честного и овеянного славой Иошуа Тикки, с торпарской дочкой, честной и добродетельной Марией Вииттала.
- Вот парочка так парочка - одно конопляное зернышко женится на другом, - одобрительно кивали люди, - разве конопляное зернышко подходит к сосновой шишке, разве могут они ужиться в одном гнезде?
Тикка и Майу зажили счастливо. Одинакового роста - не надо одному смотреть сверху вниз на другого, одинаково работящие. Свою старую ветхую лачугу они починили и покрасили. На окошке у них цвели бальзамины, а три тучных коровы кормили Тикку и его жену молоком да маслом. Нилла же - колокольня - с досады вышла замуж за Харьюса Мортена, и хоть Никку и сыграл им свадебный марш, это счастья не принесло. Мортен промотал наследство жены, которое она получила после смерти богатого крестьянина из усадьбы Анттила, и заложил жемчужное ожерелье Ниллы за домотканую куртку у Тикки. Покрывало же из птичьих хвостиков использовали вместо пугала, а моль съела полость из лисьих шкур.
- Не плачь, Нилла, - сказала Майу. - Я сшила новую юбку твоей старшей дочке, а в следующее воскресенье приведи к нам вечером детей, они смогут сплясать сельскую польку под гармонику Тикки.
Так что колокольня по своей бедности стала ниже стога сена, хотя стог сена так и не дорос до высоты колокольни. А когда Тикка и Майу, маленькие и пригожие, словно куклы, семенили по церковному холлу, жители селения говорили:
- Два сапога - пара.
А Швеция и Финляндия пришиты друг к другу горами на севере, кабелем Тикки и многим-многим другим.

]]> Проза Sun, 04 Aug 2013 00:52:22 +0400 http://litdet.ru/proza/83 drdown Однажды молодая девушка возвращалась зимним вечером с электрички к себе в деревню.

Идти было недалеко, но дорога шла через мостик и дальше наверх, по полю.

И вот, поднимаясь на гору, девушка увидела какой-то свет, как будто горел фонарик в руке у прохожего, причем луч упирался прямо ей в глаза.

Она испугалась, было уже поздно и темно, никого вокруг, только этот пучок света, который приближался по тропинке.

Что было делать?

Поворачивать обратно слишком опасно, получается как будто бегство, догонят и убьют, а идти навстречу фонарику тоже страшно, но в этом случае лучше сделать вид, что ничего не происходит.

Девушка быстро переложила свои небольшие деньги из сумочки за пазуху и пошла как ни в чем не бывало навстречу фонарику.

Сердце ее билось от страха, но она не замедляла шаги и не останавливалась, чтобы не показать виду, что боится.

Этот луч фонарика, однако, все светил и светил, но не приближался ни на шаг, и девушка летела на этот свет, как бабочка на огонек лампы.

Она шла так уже довольно долго и вдруг заметила, что идет прямо по полю.

Тропинка куда-то исчезла, только впереди горел огонь фонарика.

Идти по полю было нетяжело, снег давно слежался, хотя поле было бугристое.

Снег давал какое-никакое, а все же освещение, и девушка стала выбирать путь поровней, хотя куда она шла при этом, было неизвестно.

Тут что-то сбоку сильно рвануло и осветило все окрестности, как молнией, только продержалось подольше.

Девушка даже оглянулась в сторону этого взрыва, но ничего уже не было видно.

Потом она посмотрела по сторонам и поняла, что совершенно не соображает, где находится.

Было темно, тихо светил снег и вдали неподвижно стоял кто-то неразличимый со своим фонариком.

И девушка покорно пошла на свет этого фонаря: по крайней мере, можно спросить дорогу.

Хоть она и выросла в этих местах, но всякое случается с человеком.

Ей было ясно, что она заблудилась.

Она шла и шла, свет фонарика вел ее куда-то, и она уже совершенно не понимала, зачем ей двигаться по снежному полю, и где ее дом и сколько прошло времени.

Иногда она падала и с ужасом вскакивала, помня рассказы бабушки Поли о том, как замерзали на снегу усталые люди, которые хотели отдохнуть.

Бабушка Поля умерла не так давно, она растила свою внучку от рождения и все время разговаривала с ней, все время, даже когда та еще не умела говорить.

Девушка еле шла, потому что очень устала, она училась в торговом техникуме, и в этот день у них была практика в магазине, полный день на ногах.

Обычно она не возвращалась так поздно, старалась остаться ночевать у подруги в Москве, но сегодня не получилось, к той понаехали родственники.

Девушка подумала, что отец с матерью, наверно, пошли ее встречать и не встретили, потому что она свернула с тропинки в поле и заблудилась, и теперь родители вернулись домой и звонят-названивают ее подружке в Москву, и как они восприняли эту новость, что их дочь давно уехала на электричке?

Девушка немножко поплакала, но потом уже шла как деревянная: она поняла, что спасения ей нет, этот свет фонарика заманивает ее куда-то.

Сердце ее билось, во рту пересохло, в горле саднило.

Иногда она шла с закрытыми глазами, иногда сворачивала в сторону — но знала, что свет фонаря все равно светит впереди.

Наконец она наткнулась на что-то твердое и вскрикнула.

Это была ограда кладбища, невысокий штакетник.

Перед ней был как бы кусок леса в поле, старые деревья, еле различимые во тьме кресты и памятники за оградой, занесенные снегом.

Луч фонарика (или пламя свечи) теперь затерялся в гуще деревьев и светил издалека.

Девушка поняла, где она находится, и поняла, что фонарик теперь светит на могилке бабушки Поли.

И бессознательно, совершенно не думая ни о чем, девушка пошла к калитке, чтобы войти на кладбище.

Однако она с ужасом услышала чье-то громкое дыхание за спиной и легкий шорох.

Она не стала оглядываться, только ускорила шаги и втянула голову в плечи, ожидая удара.

И тут кто-то слегка тронул ее за варежку, а потом взял и потянул вбок.

Девушка открыла глаза и увидела небольшую лохматую собачку, которая, улыбаясь, смотрела на нее.

Сразу стало легче на душе.

Девушка посмотрела через забор — огонек на кладбище погас.

Собака опять потянула девушку вбок.

Девушка стояла на утоптанной, довольно широкой тропинке, на которой валялись еловые ветки — видимо, с последних похорон.

И тут девушка со всех ног помчалась по этой нахоженной тропинке, а собака сразу же отстала.

Это, видимо, была собака, которая подбирала на кладбище остатки от поминок и тем кормилась, такая кладбищенская нищенка, и она никуда не отходила от своего места.

Через полчаса девушка уже подходила к своей деревне.

А ее отец с матерью, как потом оказалось, действительно пошли встречать свою дочку, но на полдороге увидели и услышали взрыв впереди. Это взорвался газопровод, который как раз шел поперек тропинки.

Взрывом разнесло деревья вокруг, все было обуглено, и со свистом горел высокий факел.

Родители девушки бросились к месту взрыва, облазили все вокруг, но не нашли ничего, никаких останков.

Потом они пошли на станцию, позвонили в Москву, узнали от подруги своей дочери, что та выехала два часа назад, дождались последнюю электричку, никого не встретили и тогда быстро отправились домой теперь уже другой дорогой, надеясь на последнее — что разминулись с дочкой.

Вернувшись, они позвонили в милицию, но им сказали, что все на месте аварии и никто сейчас не поедет искать.

Мать на коленях молилась перед иконой, отец лежал лицом к стенке на диване, когда девушка вошла в дом.

Отец сел на диване и схватился за сердце, мать кинулась к ней и обняла ее со словами:

— Где ж ты была? А мы думали, что Бог тебя прибрал,— и тут она заплакала.— Что бабушка Поля позвала тебя к себе. Ты знаешь, на твоей тропинке ведь был взрыв. Скоро после прихода твоей электрички. Мы посчитали, ты должна была попасть в этот взрыв. Мы тебя там искали.

— Да,— ответила девушка.— Я видела взрыв, но я была уже далеко. Я была около нее. Баба Поля позвала меня.

]]> Проза Sat, 03 Aug 2013 23:22:13 +0400 http://litdet.ru/proza/76 drdown Мужик пахал и сошником выворотил круглый камень, посреди камня дыра.

— Эге, — сказал мужик, — да это куриный бог.

Принёс его домой и говорит хозяйке:

— Я куриного бога нашёл, повесь его в курятнике, куры целее будут.

Баба послушалась и повесила за мочалку камень в курятнике, около насеста.

Пришли куры ночевать, камень увидели, поклонились все сразу и закудахтали:

— Батюшка Перун, охрани нас молотом твоим, камнем грозовым от ночи, от немочи, от росы, от лисиной слезы.

Покудахтали, белой перепонкой глаза закрыли и заснули.

Ночью в курятник вошла куриная слепота, хочет измором кур взять.

Камень раскачался и стукнул куриную слепоту, — на месте осталась.

За куриной слепотой следом вползла лиса, сама, от притворства, слёзы точит, приловчилась петуха за шейку схватить, — ударил камень лису по носу, покатилась лиса кверху лапками.

К утру налетела чёрная гроза, трещит гром, полыхают молнии — вот-вот ударят в курятник.

А камень на мочалке как хватит по насесту, попадали куры, разбежались спросонок кто куда.

Молния пала в курятник, да никого не ушибла — никого там и не было.

Утром мужик да баба заглянули в курятник и подивились:

— Вот так куриный бог — куры-то целёхоньки.

]]> Проза Sat, 03 Aug 2013 22:44:44 +0400 http://litdet.ru/proza/63 drdown Давно это было.
Зеленели вишневые садочки, нежная травка чуть пробивалась из земли,
весенние фиалки синели в лесной чаще.
Все радовалось, все ликовало, а в Галиной хате печаль, слезы.
Плакала Галя.
Мать Гали лежала на убогой кровати бледная, с впалыми щеками и то
покашливала, то тихо стонала.
Приходили старухи, прыскали святой водой в лицо Галиной матери,
смотрели в ее мутные, большие глаза и говорили, покачивая головами:
- Умрет... Не протянет и до завтра...
Плакала Галя. Мать была всегда такая тихая да ласковая, дочку Галю
свою любила. Как же не плакать? Их на свете-то только и было двое: мама да
Галя - Галя да мама. И вдруг умрет мама...
Плакала Галя.
Потух солнечный луч за деревней, утонул в голубовато-хрустальном
озере. Запахло сильнее цветами, первыми ландышами из леса, птицы прокричали
в последний раз свой привет перед ночью, и все уснуло, затихло, замолкло до
утра. На небе зажглась ночная звездочка, яркая, нарядная и красивая. Галя
сидела у оконца, глядела на звездочку и вспоминала, как она с мамой часто
сидела по вечерам у порога хатки и любовалась звездочками. А маме
становилось все хуже да хуже. Она и кашляла-то глуше, и дышала слабее.
И вдруг нежным тихим голосом позвала она Галю:
- Деточка моя ненаглядная, присядь ко мне, посиди со мною.
Отбежала от оконца Галя, кинулась к маминой постели, обвила маму
своими детскими ручонками.
- Не долго уж осталось мне жить, деточка моя, - произнесла мать. -
Скоро, очень скоро придется оставить тебя, моя ненаглядная..
- Нет, мама, нет! - воскликнула Галя. - Я не отпущу тебя, не отдам
смерти! - И еще сильнее прижалась к матери.
Мать дрожащими руками тоже обняла дочурку.
- Прощай, деточки моя ненаглядная! Прощай, Галя моя! прощай,
голубушка. Не забывай маму... Помни: любит тебя твоя мама и будет постоянно
смотреть на тебя с неба, деточка, и каждый твой добрый, светлый поступок
будет ее радовать. Нет у меня ничего, что бы я могла тебе оставить,
дочурка. Одно только было у меня в сердце сокровище, пока я жила и дышала,
а теперь я его тебе передам, дочке моей. Это сокровище - правда, Галя.
Говори всегда правду, и будет у тебя всегда светло на сердце и ясно на
душе! Всегда-всегда одну правду говори, Галя! Одну только правду! ничего не
таи, ни в чем не лги! А теперь прощай.
И, перекрестив дочурку дрожащей рукой, умирающая прижала ее к своему
сердцу, коснулась нежного детского личика своими горячими губами и затихла
навеки.
Упала Галя на похолодевшее тело матери, громко-громко зарьдала и стала
покрывать руки умершей поцелуями.
Опять пришли старухи, унесли плачущую Галю в другую хатку, а сами
стали одевать Галину маму и укладывать ее в гроб.
А Галя сидит в это время одна, вся в слезах.
Увидала звездочка с неба плачущую девочку, ярко засветила в окошко
пустой хатки, точно желая утешить сиротинку. Подняла Галя свои заплаканные
глаза к небу, посмотрела на звездочку, протянула к ней руки и прошептала
срывающимся голосом:
- Нет моей мамы! Умерла моя мама! Вернись, мама, вернись! - и сердечко
ее билось, разрывалось на части.
Плакала Галя.
Рассвело. Солнышко встало над Галиной хаткой. Красивая большая птица
опустилась на крышу.
- Кто там плачет? - спросила птица.
Спросила, заглянула вниз в оконце и увидела девочку.
- Хорошенькая девочка! - сказала птица, взмахнула крыльями и очутилась
на окне возле Гали. - О чем ты плачешь, девочка? - обратилась птица к Гале
и постучала своим длинным клювом в подоконник.
Галя взглянула на птицу, увидела ее широкие крылья, длинный клюв и
добрые, круглые глаза и, сразу почувствовав доверие к большой птице,
рассказала ей, заливаясь слезами, все свое горе. Птица пожалела сиротинку и
сказала ей:
- Ты одна на свете, я тоже одна. Каждому из нас тяжело и грустно в
одиночестве, а вместе, вдвоем, нам легче будет переносить тоску. Садись мне
на спину, девочка, и я умчу тебя в такие страны, где стоит вечное лето, где
пестреют душистыми цветами огромные, непроходимые леса, где громадные белые
цветы растут на берегу реки и смотрятся в нее, любуясь своим пышным
нарядом. Я умчу тебя туда, где огромные крокодилы выплывают из реки и
греются на солнце у берега, а великаны-слоны целыми стаями ходят на
водопой. В эту сказочную страну я унесу тебя, девочка. Хочешь лететь со
мной?
Галя печальными глазами огляделась вокруг: ей было жаль расстаться и с
белой хаткой, и с вишневыми садочками, и с родимой деревней. Но тут же
вспомнила девочка, что нет с нею больше ее мамы, а без мамы и хатка, и
вишневые садочки, и родная деревня для нее, Гали, не милы...
И, тихо заплакав, сказала птице Галя:
- Унеси меня, большая, добрая птица, куда хочешь. Я готова лететь с
тобою далеко, далеко. Хоть на край света!..
Едва только успела произнести эти слова Галя, как мигом очутилась на
спине птицы, которая сейчас же взвилась с нею на воздух.
Жутко было лететь первое время Гале. Далеко внизу копошились люди,
казавшиеся крохотными букашками с высоты, белели хатки, церкви, мелькали
целые города, селения. Птица летела c головокружительной быстротою,
поднимаясь все выше и выше. Скоро не стало видно ни домов, ни церквей, ни
селений...
Облака носились внизу, отделяя птицу и Галю от земли, от целого мира.
Облака наверху и внизу, и всюду...
Страшно стало Гале, зажмурила она глаза и крепче прижалась к птице. А
та только сильнее замахала крыльями и помчалась еще быстрее, еще выше, к
самому солнцу...
- Где мы? - спросила Галя, когда птица с быстротой молнии опустила ее
на землю, прямо в роскошный, чудно благоухающий сад.
Белые цветы стройными, красивыми рядами тянулись по бокам аллеи,
которая вела к белоснежному дворцу с колоннами и огромной террасой. На
террасе находилось много, много людей в пестрых полосатых одеждах, со
смуглыми лицами, с бронзовыми телами. Посреди них сидел человек с красной
бородой, с обмотанной чем-то белым головою, с яркими губами и с таким
грозным лицом, что при одном взгляде на него Галя вся затрепетала от
страха.
Бронзовые люди кланялись до земли страшному человеку и говорили:
- Ты светел и могуч, ты мудр и прекрасен, ты велик, как никто в целом
мире!
А царь, - потому что бронзовый человек со страшным взором был царь, -
упрямо крутил головою, потрясал огненно-красной бородою и отвечал сурово:
- Вы говорите неправду, и говорите все это только потому, что боитесь
меня, зная, что одним движением брови я могу лишить вас жизни.
И опять бронзовые люди кланялись до земли и восхваляли своего царя:
- Ты светел и могуч, мудр и прекрасен!
А царь все тряс своей огненной бородою и все говорил:
- Нет, это вы льстите мне, потому что я царь. Не верю вам.
Вдруг у самых ступеней, ведущих на террасу, он увидел девочку и птицу.
Увидел и поразился несказанно, откуда могла явиться эта девочка. По лицу
его промелькнула улыбка. Точно он догадался о чем-то, точно решил что-то
внезапно. И, окинув взглядом придворных, он сказал:
- Вот я спрошу ее, сколько правды в ваших словах.
Потом обратился к Гале и произнес, поглаживая свою красную бороду:
- Скажи мне, девочка, правда ли, что я светел и могуч, мудр и
прекрасен?
И уставил на Галю свои страшные, суровые глаза. Хотела отвечать Галя
то же, что говорили бронзовые люди, чтобы не paзгнeвaть страшного царя, да
вдруг вспомнила про завет матери: говорить одну правду - и твердым голосом
сказала:
- Нет, царь. Не светел ты, потому что лицо твое хмуро и сурово. Я
видела солнце, которое светло и могуче, от одного его луча идет столько
тепла и света! Не знаю, мудр ли ты, но знаю, что Тот, Кто создал тебя и
твоих подданных, мудрее тебя. Нет, ты не прекрасен, царь: человек с такими
глазами не может быть прекрасным; я вижу кроткое, ласковое небо, оно -
прекрасно, а не ты...
Едва только произнесла последнее слово Галя, как в ужасе заметались
царские приближенные.
- Она с ума сошла! Она больная! - кричали они. - Что говорит она
нашему повелителю?!
И они бегали и метались, как стая испуганных птиц. A сам царь
нахмурился и стал чернее ночи. Разгневали его слова Гали. Не привык он
слышать такие слова и принял ее за безумную.
- Возьмите ее! - приказал он слугам. - Поселите отдельно от всех, и
пусть мои лучшие врачи лечат ее. Но не позволяйте ей сноситься с людьми,
чтобы они не услыхали от нее ее безумного лепета!
И, сказав это, он махнул рукой. Слуги бросились к Гале и готовы были
схватить ее, но в это время большая птица взмахнула крыльями, усадила Галю
к себе на спину и в одну минуту была уже за несколько верст от белого
дворца и бронзовых людей.
- Неси меня туда, птица, - шепнула ей Галя, - где люди любят правду и
слушают ее.
И полетели, понеслись птица и Галя в другую сторону, в другую страну.
Долго неслись они по голубому небу, среди белых перистых облачков,
высматривая, где бы им спуститься. Спустились они прямо на луг, окруженный
лесом, непроходимым и дремучим. На лужайке, вокруг костров, сидели большие,
плечистые люди. Их было несколько тысяч. Среди них стоял юноша выше,
красивее и стройнее других. У всех за спиною были стрелы, лук, топорики и
копья. Они говорили своему вождю, стройному юноше, вооруженному лучше и
богаче других:
- О, великий, смелый вождь! Твой брат собрал большое войско и идет на
нас. Он говорит, что половина этой страны - его, что этот лес - его лес,
что наши жилища должны принадлежать его воинам и что он идет отобрать все
это у тебя, у нас. Но пусть он соберет еще больше войска, мы не боимся
ничего. Каждый куст в этом лесу знаком нам. Мы окружим лес и нападем на
твоего брата, разобьем его войско, а его самого приведем к тебе. Tы можешь
убить его или сделать его своим рабом.
- Да, я сделаю его своим рабом, потому что смерть лучше унижения.
Пусть же он испытает последнее, чтобы узнать гнев брата своего! - произнес
грозно юноша и взмахнул копьем.
Воины испустили дикий крик и завертелись вокруг костра в бешеной
пляске. А когда они остановились, чуть не падая от усталости, то внезапно
увидели большую птицу с девочкой на ее спине.
Галя уже стояла перед их молодым вождем и говорила, обращясь к
стройному юноше-вождю:
- Юноша, ты не прав! Ты не должен воевать с твоим братом, потому что
отец твой, умирая, завещал вам обоим землю эту пополам. Я это знаю. И знаю
также, что ты отнял у твоего брата его половину и прогнал его отсюда. И
если твой брат опять идет сюда, то он имеет на это право. А ты не прав,
молодой вождь. Ты поступил жестоко и бесчестно!
Юноша-вождь слушал Галю, и чем дальше говорила она, чем смелее
становилась ее речь, тем сильнее трепетал дикий воин. Страх и благоговение
отразились в его лице к концу Галиной речи. Он упал к ногам девочки и,
ударяя себя в грудь, вскрикнул страшным голосом:
- О, мои воины! Мои храбрые воины! Падите ниц! Сам Великий Дух
посылает нам это дитя! Сам Великий Дух говорит ее устами! Она видит мое
сердце и знает мои помыслы. Видит всю правду и бесстрашно высказывает ее
мне, вашему могучему вождю. Никто до сей поры не смел мне высказать правды.
Значит, сам Великий Дух посылает ребенка на землю! Она - посол Великого
Духа! Сюда, ко мне, жрецы и прорицатели! Восхвалите девочку, отведите ее в
наш храм, посадите ее на трон первого жреца, зажгите перед ней благовонные
курева и служите в честь ее, в честь вестницы правды! А я и мои воины
кланяемся ей до земли!
И юный вождь упал на колени. За ним упали и все его воины. Из
дремучего леса вышли седобородые старцы. Они ударяли в огромные раковины и
производили ими странные, непонятные звуки.
Седобородые старцы приблизились к Гале и, кланяясь ей до земли,
говорили:
- О светлая посланница Великого Духа! Пойдем с нами в наш храм. Там
твое место. День и ночь ты будешь жить в храме, и голубой дымок в честь
твою понесется из наших кадильниц благовонной струею, мы будем петь тебе
священные песни и украсим тебя цветами. Ты будешь царицей нашего храма.
И они осторожно взяли под руки Галю и хотели ее увести в дремучий лес,
где у них между деревьями скрывался их храм. Ужас и страх наполнили разом
сердце Гали.
- Где же правда? - вскричала она трепещущим госом. - Когда люди
кланяются человеку и считают его за божество? Где же правда, если правдивое
слово здесь так дико, что сказавшую это слово простую, маленькую девочку
приняли за посланницу Бога? Нет, не хочу я ни почестей, ни славы. Сюда, ко
мне, большая птица, унеси, умчи меня отсюда!
И большая птица уже тут как тут: расправила крылья, подхватила Галю и
умчала ее снова в небо высоко, высоко, оставив пораженных ужасом воинов и
жрецов.
И снова носятся большая птица и Галя между солнцем и облаками.
Наконец утомились, спустились на землю. Слышат дивную музыку, веселый
смех и шутки. В звонких голосах чувствуется радость.
- Неси меня туда, птица, откуда слышатся музыка и голоса, - попросила
Галя.
Через минуту увидели они роскошный, ярко освещенный замок на берегу
озера. Замок весь повис над водою, стоя на высокой скале, свесившейся над
темным и бурливым озером.
В замке огни, музыка, веселье.
Роскошно одетые кавалеры, еще более нарядные красавицы дамы, все это
движется в плавном и красивом танце. Парча, золото и драгоценные камни -
все смешалось, все горит, блестит и сверкает не меньше огней хрустальных
люстр, подвешенных к потолку зала.
Впереди всех выступает об руку с красивым и нарядным рыцарем сама
королева, владетельница этого замка и всей страны, в которую залетела Галя
со своей птицей.
Ах, как хороша королева! Глаза у нее темно-синие, как вода в том
озере, что шумит под окнами замка, и блестят они, как та драгоценная
диадема, что горит, переливается алмазами и яхонтами на ее белокурых
кудрях. И личико королевы совсем как у ребенка: тихое, кроткое,
безмятежное,
"Какая ласковая, какая милая королева! - подумала Галя. - Верно, в ее
стране живет правда, верно, она любит правду, и хорошо живется всем
подданным такой доброй королевы!"
Едва только подумала это девочка, как сквозь шум музыки и веселый смех
танцующих чуть слышно донесся до нее какой-то глухой, тихий стон.
Вздрогнула Галя, насторожилась.
Стон повторился. Он несся из зеленой чащи сада, скрытой ночной
темнотой.
- Полетим туда, милая птица, узнаем, кто это стонет! - взволнованно
прошептала Галя.
И они помчались от залитого огнями замка в темный сад, в ночьную тьму.
Стон становился все слышнее и явственнее по мере того, как Галя со
своей птицей углублялась в чащу сада. Бледный серп месяца выглянул из-за
тучи и осветил крошечную полянку. Там, у ствола большого дерева, стояла
молодая девушка с бледным измученным лицом. Ее руки и ноги были крепко
стянуты толстыми веревками, прикручивавшими ее к дереву. Ее лицо носило
следы тяжких страданий.
- Что с тобою? Кто привязал тебя здесь? И почему ты стонешь? -
спросила девушку Галя.
- Я служанка красавицы королевы, - чуть слышным от слабости голосом
прошептала девушка, - той красавицы королевы, которая танцует и веселится
там, в замке. Она приказала привязать меня к дереву и заморить голодом,
потому что три дня тому назад я осмелилась сказать ей, что рыцарь, которого
она избрала в женихи, не любит ее и желает жениться на ней потому только,
чтобы стать королем. Я это знаю. Это правда. И за эти слова правды я должна
умереть голодной смертью.
Сказав это, девушка глухо и жалобно простонала.
Галя вся задрожала от волнения.
- Скорее! Скорее, моя птица, поспешим в замок, - заговорила она, -
поспешим к королеве, пока еще не поздно освободить несчастную девушку и
спасти ее от лютой смерти!
И быстрее ветра помчались они в замок.
Словно гром небесный грянул над танцующими, так ошеломило их появление
маленькой девочки и большой птицы среди зала. Музыка умолкла. Пары
остановились. В одну минуту Галя очутилась перед красавицей королевой.
- Королева! - сказала девочка дрожащим голосом. - Выслушай меня: ты
тут танцуешь и веселишься, а там, в саду, умирает твоя служанка. Нехорошо
это, королева! Ведь твоя служанка сказала правду. Нельзя веселиться, когда
делаешь зло своему ближнему. Прикажи освободить несчастную девушку, и тогда
пускай снова играет музыка, танцуют пары и звучит веселый смех твоих
гостей, кролева! Нехороша та повелительница, которая так жестоко наказывает
за правдивое слово.
Закончив свою речь, Галя взглянула на королеву, да так и обмерла от
ужаса. Что сталось вдруг с красавицей королевой? Глаза у нее разом
почернели и округлились, как у ворона, лицо позеленело и покривилось, губы
перекосились, и вся она стала вдруг отталкивающей и безобразной.
- Ничтожная, жалкая девчонка! - закричала на Галю королева, затопав
ногами. - Как смеешь ты порицать меня! За это ты должна немедленно умереть!
И сейчас же приказала страже бросить Галю в озеро. Стража исполнила
приказ своей королевы, схватила Галю, подтащила ее к окнy и бросила вниз,
прямо туда, где глухо шумели темные воды большого озера.
Упала в озеро Галя, погрузилась в холодные волны и опустилась мертвая
на самое дно. И, наверное, она стала бы добычей молодых смеющихся русалок,
если бы большая, верная птица не метнулась следом за нею и не вытащила из
воды маленькую утопленницу.
Схватила в свой сильный клюв мертвую Галю большая птица и быстро
поднялась с нею от земли и озера высоко, высоко к небу. А там уже ждали
Галю. Ждали ее прекрасные белые существа, мальчики и девочки с серебряными
крылышками за спиною. Увидели они птицу с мертвою девочкою в клюве,
подхватили Галю на руки и понесли в небеса.
Недолог был путь маленьких крылатых существ.
Внезапно послышалась дивная музыка. Незримый хор запел чудесную,
сладкую песнь.
Принесли крылатые дети в роскошный небесный сад Галю, положили на
душистую полянку, сплошь покрытую ароматными листьями и розами, и, встав
вокруг нее, запели звонкими красивыми голосами, какие могут быть только у
ангелов:
- Проснись, пробудись, милая Галя! Ты попала в царство правды, одной
правды, чистой и прекрасной, которой не встретишь на земле! Проснись,
милая, маленькая Галя!
Но Галя не слышала пения ангелов, не чувствовала аромата цвегов.
Тогда, не переставая петь, крылатые дети полетели высоко за облака и через
минуту вернулись снова, ведя за руку высокую женщину в белой одежде,
кроткую и прекрасную, как голубка. Женщина склонилась над мертвой Галей и
нежно обвила ее тонкими руками. Две слезы капнули из ее глаз прямо на
сердце Гали, и вдруг это сердце ожило, затрепетало. Открыла глаза девочка,
вглянула перед собой и вскричала радостным голосом, узнав склонившуюся
перед нею женщину:
- Мама! Мама моя!
- Галя! Моя Галя! - прошептала белая женщина. - За твою правду Господь
соединил меня снова с тобою, чтобы никогда, никогда уже нам не разлучаться
больше. В царство правды примчала тебя большая птица, в то царство, где
живет радостная и торжествующая правда!
И мама крепко обняла свою девочку и целовала ее без конца, без счета.
Роскошный сад благоухал, и бледноликие ангелы пели гимн о Галиной правде.
А большая птица снова полетела к земле и людям, желая найти во что бы
то ни стало правду там, на земле. Полетела одна, без Гали упрямая птица. А
Галя осталась с мамой в лазурном царстве.
Давно это было.

]]> Проза Sat, 03 Aug 2013 22:11:05 +0400 http://litdet.ru/proza/61 drdown У знатного богатого самурая (так называли древних японских рыцарей,
бояр. - Ред.) была дочь. Звали ее Хана. У мусме (по-японски - девушка,
употребляется в обращении. - Ред.) Ханы были красивые черные глаза,
блестящие волосы и тонкий нежный голосок.
У мусме Ханы была добрая душа, и про нее сложилась в Япоии дивная
сказка.
Я слышала эту сказку от старого седого орла, который прилетал на скалу
близ священной горы Фудзияма, расположенной неподалеку от большого
японского города.
Старый седой орел часто прилетал на голую скалу у берега моря и
рассказывал сказки.
И вот в последний раз он рассказал о девушке Хане, дочери самурая.
Я запомнила сказку старого седого орла и от слова до слова передам ее
вам.

Мусме Хане было пятнадцать лет. Только пятнадцать. Когд ей исполнится
шестнадцать, отец ее, знатный самурай, придет в ее зару, в большую теплую
зару, - так называется по-японски комната, - и, по принятому в Японии
обычаю, принесет ей оби. Знаете ли, что значит "оби"?
Это пояс. Широкий, шелковый пояс, сотканный из пестрой или розовой
ткани, нежный и красивый, как восточное утро или как полоса розовой зари
над сонной страной. По обоим концам пояса спускаются золотые кисти.
Японские девушки придают огромное значение оби. Чем знатнее по своему
происхождению мусме, тем пышнее и наряднее ее оби. Красивый, пышный, с
вышитыми на нем цветами, птицами и веерами, он не может принадлежать
простолюдинке: те носят самые скромные пояса. Зато дочери богатых самураев,
вельмож и сановников одна перед другой похваляются своими дорогими
шелковыми оби.
И чем знатнее, чем важнее японская девушка, тем роскошнее и богаче ее
оби. Он говорит о знатности, о почетной должности ее предков и о близости
их к трону самого микадо - японского императора.
Мусме Хана давно мечтала о таком оби. Он должен был быгь
нежно-розовый, как отблеск солнца в час восхода на голубой поверхности
моря, он должен был быть воздушный и легкий, как вздох лотоса, и мягкий,
мягкий, как лепесток царственной хризантемы - самого любимого в Японии
растения.
Мусме Хана надеялась, что у нее будет именно такой пояс. Ее отец был
очень знатный и богатый человек, и дочь его может носить только роскошный и
дорогой оби. Каждый раз при разговоре об оби Хана напоминала отцу о том,
что она желает иметь пояс разве только немногим хуже, нежели оби самой
императрицы.
Прошел год.
Море вздулось и потемнело, потом успокоилось и к весне снова стало
тихим, кротким и красивым.
Лотосы зацвели в долинах, белые и прозрачно-нежные, как щечки
красавиц.
Мусме Хане исполнилось 16 лет.
С первым солнечным лучом в ее зару вошел отец и подал ей что-то,
тщательно завернутое в розовую бумагу.
- Оби! Оби! - вскричала Хана и быстро стала развертывая принесенный
подарок.
О, она не сомневалась, что оби, принесенный ей отцом, будет роскошнее,
красивее и богаче всех тех, которые ей доводилось видеть на ее подругах.
И что же?
Вместо ожидаемого нарядного подарка она увидела совсем простой темный
пояс, которым обвязывают простолюдинки свои скромные платья. Мало того,
этот пояс был сделан из старого шелка, расползся от старости в нескольких
местах и походил скорее на грязную тряпицу, которой опоясывают самые бедные
японки свои будничные киримоно (в современном русском языке "кимоно" -
платье японских женщин вроде халата).
- Что же это? Ты смеешься надо мной, отец?- вскричала она, заливаясь
слезами.
Но знатный самурай только усмехнулся себе в усы, взял оби в руки,
обмотал им роскошное шелковое киримоно дочки и сказал:
- Не смотри, что подарок мой прост и скромен, дочка. У этого оби есть
чудодейственная сила. Пока ты носишь его и не стыдишься его убогого вида,
до тех пор он будет твоим верным слугою. Стоит тебе только обернуть конец
этого скромного оби через большой палец, как все, что тебе захочется,
исполнится вмиг. Этот пояс достался твоей матери от волшебницы Суато,
которая была ее воспитательницей и покровительницей. Но помни: в первую же
минуту, как только ты застыдишься своего скромного оби и пожелалаешь иметь
вместо него блестящий и нарядный, он мигом потеряет свою чудодейственную
силу и окажется простой негодной тряпкой. Поняла меня, дочка?
Хана поняла отлично все, что ей сказал отец. Хана была умная и
понятливая девушка. Теперь она уже не горевала больше. У нее было
неисчерпаемое богатство в руках, и она была счастлива вполне.


* * *

Спустя несколько дней целая толпа веселых свеженьких мусме собралась
на берег моря. Они собирали красивые раковинки и украшали зелеными
водорослями свои черные головки. На них были цветные пестрые киримоно и
самые роскошные оби, какие можно встретить только в Японии, потому что все
эти розовые девушки были дочерьми самых знатных сановников Дай-Нипона, как
называется японская страна.
У одной только мусме Ханы был ее скромный, ветхий, бедный пояс поверх
нарядного киримоно.
- Слушай, Хана! - обратилась к девушке хорошенькая дочь важного
сановника. - Ты выглядишь в этом старом, грязном, поношенном поясе
настоящей нищенкой; сними его и брось в воду.
- Зачем ты надела эту дрянную тряпку? - вскричала красавица Белая
Хризантема, племянница одного знатного полководца.
- Мусме Хана обеднела! Надела какую-то тряпку вместо оби! Мусме Хана
забыла, что ей, дочери сановника, нельзя носить такой пояс. Мусме Хана
большая дурочка, если не знает этого, - задорно проговорила Розовый Лотос,
дальняя родственица самого микадо.
О, это было уже слишком! Как всякая японка. Хана гордилась своим
происхождением. Подобных насмешек она вынести не могла. Она окинула своих
подруг презрительным взглядом и приказала им громким, властным голосом:
- Сложите все собранные вами раковины на берегу и смотрите, что будет
с ними.
Розовые мусме недоверчиво покачали своими хорошенькими головками, но
послушно уложили все найденные ими раковины песок и отошли в сторонку, тихо
шушукаясь между собою.
Хана незаметно обернула кончик своего оби вокруг пальчика левой руки
и... о, чудо!
Маленькие разноцветные раковинки мигом превратились в золотые, ярко
горевшие в лучах солнца червонцы.
- Возьмите эти червонцы и поделите их между собою! - произнесла
надменно Хана и отошла от подруг с видом владетельной королевы.
Розовые мусме стали подбирать червонцы, кидая завистливые взгляды на
уходившую Хану. Они решили, что перед ними не простая японская мусме, а
могучая волшебница.


* * *

Было утро, золотое утро Востока. Солнце радостно купалось, как
беспечный ребенок, в хрустальных водах синего океана.
Мусме Хана шла по тропинке между двумя засеянными рисом полосами поля.
За нею шла огромная толпа ее подруг. С тех пор как они узнали могущество
Ханы, они уже ни на шаг не отставали от нее. Хана была богата. Хана была
знатна, Хана обладала чудодейственной силой. Люди богатство и знатность
ставят выше всего, и немудрено поэтому, что за мусме Ханой шли теперь целые
толпы ее сверстниц.
Они шли широкими полями, сожженными солнцем. Это были голые поля, на
которых уже ничто не произрастало. Неурожай свирепствовал в стране, и
желтые, сожженные солнцем поля не производили ни одного колоса.
Розовым смеющимся мусме то и дело попадались навстречу голодные,
оборванные, озлобленные от нищеты люди; они кричали грубыми голосами:
- Вы, дети знатных богачей! Подайте нам на хлеб! Мы умираем с голода.
У Ханы было доброе сердце и чуткая душа. Чуткая душа была у мусме
Ханы.
Она раздала все червонцы, которые имела, голодным, озлобленным людям,
и когда у нее не осталось ни одной иены, она тихонько обернула кончик
своего черного оби вокруг пальца, и вмиг желтые поля покрылись спелым
рисом, который у японцев составляет главную пищу. Его было так много, что
им можно было накормить досыта самую огромную страну.
Голодные люди бросились было собирать посевы, но силы им изменили,
тощие тела, изможденные голодом, не могли двигаться, слабые руки не могли
работать.
Тогда они с угрожающими криками и с поднятыми кулаками кинулись к
Хане.
- Ты колдунья! - кричали они. - Ты злая волшебница! Ты дала нам пищу,
чтобы раздразнить нас, а собрать мы ее не можем, у нас нет сил на это! Мы
тебя убьем!
У них были такие злые, свирепые лица, а глаза их сверкали такою
ненавистью и злобой, что розовые мусме разбежались в страхе, и Хана
осталась одна.
Ничуть не смущаясь, она снова обернула кончик оби вокруг своего
розового пальчика, и что же?
Целая толпа невольников появилась среди рисового поля. Они мигом
срезали жатву и, собрав в снопы, понесли с поля. Теперь уже несчастные
голодающие не бранили Хану, не угрожали ей.
- Светлая богиня Кван-Нан! - кричали они. - Смилуйся над нею! Помогите
ей, добрые духи, во всех ее делах!
И они стремительно кинулись следом за невольниками, уносившими рис.
Хана осталась одна.


* * *

И вдруг до слуха Ханы долетел звук песни, сладкий, как сон.
Молоденькая мусме замерла на месте. Восторг наполнил ее душу; вся она
превратилась в слух.
Звуки неслись из соседней рощи, лежавшей недалеко от того места, где
она находилась.
Хана долго стояла без движения, пораженная, очарованная дивной песнью.
От песни веяло то тихим, ласковым плеском волны, то шепотом лотосовых
полей, то звуками сладкой "ше", любимого музыкального инструмента японцев.
Молоденькая мусме кинулась в рощу и остановилась изумленная перед
огромным столетним деревом, у корней которого сидел красивый юноша в бедной
одежде бродячего певца. Он-то и пел так сладко, что можно было невольно
заслушаться его песни.
- Здравствуй, юноша! - произнесла Хана, глядя во все глаза на певца.
- Здравствуй, красавица мусме! - отвечал тот приветливо.
- Что ты поешь здесь один? - снова спросила Хана.
- Я слагаю ту песню, которую я буду петь во дворце микадо в день
большого праздника, - отвечал он. - Ты знаешь, пригоженькая мусме, что наш
великий микадо и повелитель хочет женить своего сына, наследника престола.
В следующее новолуние в дворце микадо соберутся все знатнейшие красавицы
Дай-Нипона, и между ними принц выберет себе супругу. Этой счастливице я
должен буду пропеть хвалебную песнь.
- О, благодарю тебя, певец! - вскричала Хана. - Благодарю заранее!
Ведь микадо выберет сыну в жены меня и только меня.
Голубые глаза певца блеснули насмешкой. Он весело расмеялся и
вскричал:
- Слов нет, что ты очень хорошенькая мусме; но во дворец микадо
проникнут только те девушки, у которых будут самые роскошные оби, то есть
самые знатные мусме.
- И я буду среди них, ты увидишь это! - вскричала Хана.
Но певец только недоверчиво покачал головою. Мусме Хана полюбилась ему
сразу за ее красоту, но он вовсе не подозревал, что перед ним находится
девушка очень знатного рода и притом обладающая такой чудодейственной
силой.
Он все качал головою и чуть посмеивался румяными устами.
А Хана говорила:
- Я сорву сейчас цветок желтой хризантемы и отдам тебе. Желтая
хризантема превратится в алую, как кровь, лишь только войду во дворец
микадо. По этой хризантеме ты меня узнаешь. А теперь скажи, как зовут тебя,
певец?
- Меня зовут Иеро! - произнес он, любуясь ею.
- До свидания, Иеро! - произнесла Хана. - До свидания во дворце
микадо.
- Прощай, пригожая мусме!
Она ушла, а Иеро все смотрел туда, где она скрылась. Она по казалась
ему лучом солнца, и песня не шла ему больше на ум.


* * *

В первое новолуние во дворце микадо собралась большая толпа знатнейших
красавиц.
Хана, стоя у дворца, видела, как быстроногие дженерикши (японские
носильщики-извозчики. - Ред.) примчали нарядные бархатные коляски, из
которых выскакивали веселые, как птички, нарядные красавицы.
Стража проводила их во дворец. Там встречали их знатные сановники и
отводили в тронный зал, где приветствовали красавиц сам микадо и его сын.
Хана тоже хотела проникнуть во дворец, но суровая стража не пустила
туда девушку.
У мусме Ханы был бедный, простенький оби, а простой оби мог быть
только у простолюдинок.
Тогда Хана осторожно навернула на пальчик свой простенький оби, и вот
перед удивленными сторожами очутилось около дюжины Златокудрых пажей, около
десятка трубачей и алебардщиков и целая свита слуг.
Все они толпились вокруг Ханы, на которой мигом очутилось роскошное,
все затканное драгоценными каменьями платье невиданной красоты. Драгоценная
корона венчала ее голову. И только один темный простенький оби по-прежнему
оставался без изменения, портя весь ее богатый наряд.
Но никто уже не обращал внимания на скромный оби, когда важная знатная
красавица, окруженная блестящей свитой, потребовала впуска во дворец.
Стража с низкими поклонами пропустила Хану, и через минуту она
предстала перед лицом микадо и его сына.
Певец Иеро был уже здесь, но Хана и не взглянула даже на бедного
певца. Шепот восторга, вызванный ее появлением, совсем оглушил ее. Да и
Иеро вряд ли признал бы в этой великолепной принцессе хорошенькую мусме,
которую он встретил недавно, и если бы желтая хризантема, приколотая у его
груди, не превратилась вдруг в алую, он никогда бы не узнал Ханы.
- Откуда эта дивная красавица? - произнес сын микадо. - Это, наверное,
очень знатная принцесса. Я хочу выбрать ее в жены.
Микадо одобрительно кивнул сыну.
Принц взял за руку Хану, посадил ее рядом с собою среди общего гула
одобрения и восторга. Микадо дал знак певцу, чтобы гот спел свою хвалебную
песнь в честь избранницы принца, и бедный Иеро, задыхаясь от горя, потому
что он успел полюбить Хану и желал иметь ее своей женой, начал свою
хвалебную песнь. Он восторгался красотою Ханы, хвалил ее дивный наряд и
роскошную свиту; сравнивал ее очи с ночными звездами, ее нежную кожу - с
лепестком лотоса, ее уста - с кровавой хризантемой, ее маленькие ножки - с
розовыми раковинами, а блестящие, черные как смоль волосы - с непроницаемой
мглою восточных ночей.
И только скромный темный оби не хвалил Иеро. Хотелось Иеро видеть свою
будущую повелительницу, опоясанною пестрым роскошным оби, как и подобало ее
высокому сану. И он не жалел звуков, воспевая этот воображаемый, сказочно
роскошный оби, который по справедливости должен был опоясывать гибкий стан
красавицы.
Звуки лились, как волны, и журчали, как струи, и вздыхали, как ветер,
и таяли в самой глубине сердца мусме. Сердце мусме под влиянием этих звуков
наполнилось одним жгучим желанием получить такой оби. Она коснулась
незаметно пальчиком своего пояса. И вдруг... о, ужас!
Исчезла нарядная свита, исчезли трубачи и литаврщики, исчезли
златокудрые пажи и нарядное платье и уборы. Скромно одетая мусме Хана
очутилась вместо прежней нарядной принцессы перед лицом микадо и принца.
Но вместо черного старого оби ее стан опоясывал роскошный пояс самых
ярких цветов.
Микадо и принц, видя это странное превращение, несказанно волновались.
- Где твоя свита, принцесса? Где твое роскошное платье? Где твоя
корона? - вскричали они в один голос.
Мусме Хана быстро схватила конец оби, чтобы одним движением вернуть
себе былое величие, но, увы! Роскошный оби не имел чудодейственной силы,
которой обладал ее прежний скромный поясок.
Тут только вспомнила Хана слова своего отца, с которыми он дарил ей
чудодейственный пояс. Вспомнила и горько заплакала.
- Обманщица! Лгунья! Ты вздумала морочить нас! Жалкая простолюдинка,
разыгрывающая из себя принцессу! - вскричал разгневанный принц. - Ступай
прочь, гадкая лгунья!
Хана заплакала еще горше. Она поняла, что не ее лично полюбил принц, а
драгоценности и пышность, которые ее окружали. Поспешными шагами двинулась
она к выходу, закрыв лицо руками под градом насмешек злорадствующих гостей.
Вдруг она почувствовала, что кто-то крепко-крепко держит ее за руку.
Подняла голову - перед нею Иеро.
- Постой! Пойдем вместе отсюда, хорошенькая мусме! - произнес он,
ласково заглядывая в ее черные очи. - Пойдем вместе. Я отведу тебя в мою
зару, и ты будешь моей женой, потому что я вижу добрую душу в твоих глазах,
нежное сердце в твоей улыбке! Мне не надо драгоценных уборов. Мне ты
нравишься такой, как ты есть. Хочешь быть моей женой, красавица?
Хана молча благодарно взглянула на Иеро и подала ему руку. Она не
хотела задумываться над тем, как дочь знатного самурая будет женою
бродячего певца. Доброта души Иеро покорила ее...


* * *

Эту сказку я слышала от старого седого орла, который сидел на гребне
скалы близ Фудзиямы. Когда он окончил ее, то прибавил тихо: 
- Как странны люди! Как глупы люди! Старый седой орел умнее их. Но
старый седой орел желает им счастья.
Старый седой орел желает им вечного счастья!

]]> Проза Sat, 03 Aug 2013 22:09:41 +0400 http://litdet.ru/proza/12 drdown Как хотите, а это было удивительно! А удивительнее всего было то, что это повторялось каждый день. Да, как поставят на плиту в кухне горшочек с молоком и глиняную кастрюльку с овсяной кашкой, так и начнётся.

Сначала стоят как будто и ничего, а потом и начинается разговор:

— Я – Молочко…

— А я – овсяная Кашка!

Сначала разговор идёт тихонько, шёпотом, а потом Кашка и Молочко начинают постепенно горячиться.

— Я – Молочко!

— А я – овсяная Кашка!

Кашку прикрывали сверху глиняной крышкой, и она ворчала в своей кастрюле, как старушка. А когда начинала сердиться, то всплывал наверху пузырь, лопался и говорил:

— А я всё-таки овсяная Кашка… пум!

Молочку это хвастовство казалось ужасно обидным. Скажите, пожалуйста, какая невидаль – какая-то овсяная каша! Молочко начинало горячиться, поднималось пеной и старалось вылезти из своего горшочка.

Чуть кухарка недосмотрит, глядит – Молочко и полилось на горячую плиту.

— Ах, уж это мне Молочко! – жаловалась каждый раз кухарка. – Чуть-чуть недосмотришь – оно и убежит.

— Что же мне делать, если у меня такой вспыльчивый характер! – оправдывалось Молочко. – Я и само не радо, когда сержусь. А тут ещё Кашка постоянно хвастает: «Я – Кашка, я – Кашка, я – Кашка…» Сидит у себя в кастрюльке и ворчит; ну, я и рассержусь.

Дело иногда доходило до того, что и Кашка убегала из кастрюльки, несмотря на свою крышку, – так и поползёт на плиту, а сама всё повторяет:

— А я – Кашка! Кашка! Кашка… шшш!

Правда, что это случалось не часто, но всё-таки случалось, и кухарка в отчаянии повторяла который раз:

— Уж эта мне Кашка!.. И что ей не сидится в кастрюльке, просто удивительно!


II

Кухарка вообще довольно часто волновалась. Да и было достаточно разных причин для такого волнения… Например, чего стоил один кот Мурка! Заметьте, что это был очень красивый кот и кухарка его очень любила. Каждое утро начиналось с того, что Мурка ходил по пятам за кухаркой и мяукал таким жалобным голосом, что, кажется, не выдержало бы каменное сердце.

— Вот-то ненасытная утроба! – удивлялась кухарка, отгоняя кота. – Сколько вчера ты одной печёнки съел?

— Так ведь то было вчера! – удивлялся в свою очередь Мурка. – А сегодня я опять хочу есть… Мяу-у!..

— Ловил бы мышей и ел, лентяй.

— Да, хорошо это говорить, а попробовала бы сама поймать хоть одну мышь, – оправдывался Мурка. – Впрочем, кажется, я достаточно стараюсь… Например, на прошлой неделе кто поймал мышонка? А от кого у меня по всему носу царапина? Вот какую было крысу поймал, а она сама мне в нос вцепилась… Ведь это только легко говорить: лови мышей!



Наевшись печёнки, Мурка усаживался где-нибудь у печки, где было потеплее, закрывал глаза и сладко дремал.

— Видишь, до чего наелся! – удивлялась кухарка. – И глаза зажмурил, лежебок… И всё подавай ему мяса!

— Ведь я не монах, чтобы не есть мяса, – оправдывался Мурка, открывая всего один глаз. – Потом, я и рыбки люблю покушать… Даже очень приятно съесть рыбку. Я до сих пор не могу сказать, что лучше: печёнка или рыба. Из вежливости я ем то и другое… Если бы я был человеком, то непременно был бы рыбаком или разносчиком, который нам носит печёнку. Я кормил бы до отвала всех котов на свете и сам бы был всегда сыт…


Наевшись, Мурка любил заняться разными посторонними предметами, для собственного развлечения. Отчего, например, не посидеть часика два на окне, где висела клетка со скворцом? Очень приятно посмотреть, как прыгает глупая птица.

— Я тебя знаю, старый плут! – кричит Скворец сверху. – Нечего смотреть на меня…

— А если мне хочется познакомиться с тобой?

— Знаю я, как ты знакомишься… Кто недавно съел настоящего, живого воробышка? У, противный!..

— Нисколько не противный, – и даже наоборот. Меня все любят… Иди ко мне, я сказочку расскажу.

— Ах, плут… Нечего сказать, хороший сказочник! Я видел, как ты рассказывал свои сказочки жареному цыплёнку, которого стащил в кухне. Хорош!

— Как знаешь, а я для твоего же удовольствия говорю. Что касается жареного цыплёнка, то я его действительно съел; но ведь он уже никуда всё равно не годился.



III

Между прочим, Мурка каждое утро садился у топившейся плиты и терпеливо слушал, как ссорятся Молочко и Кашка. Он никак не мог понять, в чём тут дело, и только моргал.

— Я – Молочко.

— Я – Кашка! Кашка-Кашка-кашшшш…


— Нет, не понимаю! Решительно ничего не понимаю, – говорил Мурка. – Из-за чего сердятся? Например, если я буду повторять: я – кот, я – кот, кот, кот… Разве кому-нибудь будет обидно?.. Нет, не понимаю… Впрочем, должен сознаться, что я предпочитаю молочко, особенно когда оно не сердится.

Как-то Молочко и Кашка особенно горячо ссорились; ссорились до того, что наполовину вылились на плиту, причём поднялся ужасный чад. Прибежала кухарка и только всплеснула руками.

— Ну что я теперь буду делать? – жаловалась она, отставляя с плиты Молочко и Кашку. – Нельзя отвернуться…

Отставив Молочко и Кашку, кухарка ушла на рынок за провизией. Мурка этим сейчас же воспользовался. Он подсел к Молочку, подул на него и проговорил:

— Пожалуйста, не сердитесь, Молочко…

Молочко заметно начало успокаиваться. Мурка обошёл его кругом, ещё раз подул, расправил усы и проговорил совсем ласково:


— Вот что, господа… Ссориться вообще нехорошо. Да. Выберите меня мировым судьёй, и я сейчас же разберу ваше дело…

Сидевший в щели чёрный Таракан даже поперхнулся от смеха: «Вот так мировой судья… Ха-ха! Ах, старый плут, что только и придумает!..» Но Молочко и Кашка были рады, что их ссору наконец разберут. Они сами даже не умели рассказать, в чём дело и из-за чего они спорили.

— Хорошо, хорошо, я всё разберу, – говорил кот Мурка. – Я уж не покривлю душой… Ну, начнём с Молочка.

Он обошёл несколько раз горшочек с Молочком, попробовал его лапкой, подул на Молочко сверху и начал лакать.


— Батюшки!.. Караул! – закричал Таракан. – Он всё молоко вылакает, а подумают на меня!

Когда вернулась с рынка кухарка и хватилась молока, горшочек был пуст. Кот Мурка спал у самой печки сладким сном как ни в чём не бывало.

— Ах ты, негодный! – бранила его кухарка, хватая за ухо. – Кто выпил молоко, сказывай?

Как ни было больно, но Мурка притворился, что ничего не понимает и не умеет говорить. Когда его выбросили за дверь, он встряхнулся, облизал помятую шерсть, расправил хвост и проговорил:

— Если бы я был кухаркой, так все коты с утра до ночи только бы и делали, что пили молоко. Впрочем, я не сержусь на свою кухарку, потому что она этого не понимает…

]]> Проза Sat, 03 Aug 2013 17:56:27 +0400